Рубрика: Токонома

С XVII века в Японии существовала также и чайная церемония питья завариваемого в горячей воде листового зеленого чая, получившего собирательное название сэнтя*. Отличаясь от более ранней чайной традиции способом приготовления напитка, ритуалом и утварью, сэнтядо не привлекала внимания исследователей за пределами Японии до конца прошлого века. Первым монографическим исследованием сэнтя стала публикация Патриции Грэм, а издание каталогов некоторых японских коллекций керамики для листового чая позволило познакомиться с собраниями, посвященными исключительно этой чайной церемонии.

* Три основных сорта завариваемого листового чая – бантя, сэнтя и гёкуро. Бантя (“обычный чай”) производится из созревших листьев, собранных в конце сезона, самый дешевый сорт. Более дорогие сорта, получаемые из молодых листьев, — сэнтя (“завариваемый чай”) и гёкуро (“нефритовая (драгоценная) роса”) используются в церемонии сэнтядо (“путь сэнтя”).

Утварь для сэнтя отличается от предметов тя-но ю не только вследствие разных способов приготовления напитка. В противоположность изделиям для тя-но ю керамика для сэнтя сохраняет явный отпечаток китайского стиля – от прямых повторений китайских оригиналов до творческих трактовок континентальных мотивов. Это влияние обусловлено и китайским происхождением чая вообще, и особыми “синофильскими” настроениями в японском обществе начала правления сёгунов Токугава (1603-1686), когда сэнтя появляется в Японии.
Китай оставался для Японии образцом высокой культуры, овеянной авторитетом древности. В искусстве высоко ценились китайские жанры живописи, каллиграфии и поэзии; умение читать и писать по-китайски выделяло элиту японского общества – аристократов, самураев высших рангов и буддийских монахов.
В XVIII веке окончательно сформировалась культура бундзин – “литераторов”, “людей культуры”, в широком смысле – разночинной интеллигенции эпохи Эдо, интеллектуалов, стремившихся к высшим авторитетам разносторонней китайской образованности. Распространение листового чая в первую очередь среди бундзин было связано с желанием возродить утонченную атмосферу собраний поэтов и мудрецов Древнего Китая. Важной частью этой китайской культуры был зеленый листовой чай.
Китайские негоцианты в Нагасаки продолжали придерживаться привычного образа жизни и быта и, в качестве источника постоянного дохода, открывали чайные дома и рестораны: один из первых китайских чайных домов, “Кагэцу”, был открыт в Нагасаки в 1742 году. Подобные заведения привлекали японцев прежде всего экзотикой. Посетителям предлагали сиппоку-рёри – китайскую кухню, частью которой были блюда футя-рёри – “блюда, сопровождающие чай”.

Относительно короткий срок активного импорта зеленого чая (1684-1688) совпал в Японии с началом эпохи Гэнроку (1688-1703), периода расцвета японских городов. Культура городов была культурой процветающей буржуазии, а искусство, развивавшееся в городской среде, сосредотачивалось вокруг того, что получило название укиё (“бренный, изменчивый мир”). Прежние культурные привилегии аристократии и духовенства потеряли свою значимость, кризис переживали классическая поэзия, драматургия театра Ногаку, духовная (буддийская) литература.
Всё это способствовало быстрому распространению неформальной чайной традиции в городах. Мода на иноземные товары, экстравагантные обычаи и новые увеселения, охватившая представителей “третьего сословия”, привела к широкому распространению зеленого чая сэнтя как элемента отдыха и развлечения.
К началу XVIII века за домами свиданий в городах закрепилось название “чайные домики” (тяя, которые не следует путать с тясицу – традиционным павильоном для проведения церемонии тя-но ю).

Действительно, угощение гостя чаем было частью программы развлечений, что нашло богатое отражение в гравюре укиё-э.
В изображающей красавицу О-сэн гравюре “О-сэн тяя” (“Чайный домик О-сэн”) Судзуки Харунобу, созданной около 1764-1772 годов, барышня преподносит кавалеру маленькую чашку на блюдце-подносике. За её спиной виден стеллаж с аккуратно расставленными чашками – все они по размеру и форме характерны для сэнтя. Также прекрасной О-сэн посвящены несколько листов работы Иппицусая Бунтё (раб. 1765-1795), на которых девушка изображается с чайными принадлежностями или в интерьерах с утварью для сэнтя, расставленной на этажерках или столиках. С начала XIX века сцены чаепития в “веселых кварталах” становятся у мастеров гравюры особо популярными: многочисленны примеры работ художников школ Утагава и других, специализировавшихся в жанре бидзинга (“изображение красавиц”).

В частных домах подача чая приобретает роль жеста гостеприимства. Такое распространение обиходного варианта чайной церемонии сэнтя шло параллельно с духовным и интеллектуальным освоением новой традиции, имевшей глубокие корни в религиозной философии и этике. Начало ритуального чаепития сэнтя в Японии связано с монахами буддийской школы Обаку (одной из школ буддизма чань).

В попытках остановить обмирщение и вульгаризацию старой чайной церемонии мастера тя-но ю в начале XVIII века были вынуждены произвести пересмотр современной им практики, ввести строгую регламентацию утвари и ритуала и, в общем, встать на позиции формализации и консервации наследия старых мастеров.

Формализация тя-но ю вызвала немедленную критику со стороны многих ее прежних приверженцев, в первую очередь – литераторов, художников и ученых. Истинный характер изначальных чайных практик, по мнению последователей Ингэна, сохранялся лишь в школе Обаку, где отдавали предпочтение китайскому листовому чаю. В этих вновь привезенных из Китая традициях сочетались духовная чистота и скромность. Ингэн, для поддержания практики сэнтя, распорядился выращивать чайное дерево для монастырских нужд. Хотя в середине XVIII века именно этот мастер был признан патриархом новой чайной традиции, сам он не предпринимал никаких шагов к популяризации нового чая. В монастырях чай не был принятым ритуалом: отсутствовали особые павильоны или помещения для чайных собраний, чаепитие оставалось частным делом монахов и ученых “китайских научных школ” в Японии.
Среди таких ученых был Исикава Дзёдзан (1583-1672), выходец из самурайского сословия, представлявший традицию сэнтя в Киото. Исикава Дзёдзан был ученым-конфуцианцем и признанным поэтом канси, китайской поэзии. Именно благодаря его разносторонней научной и литературной деятельности эстетические и этические ценности сэнтя стали ассоциироваться с поэтическим понятием фурю. Фурю ( дословно: “течение по ветру”) было китайским термином для обозначения придворной элегантности и утонченности, пришедшим в японский язык в VIII веке.
Дзёдзан считается основателем ритуала сэнтя, хотя, как и Ингэн, не проводил никаких церемоний, используя чай только в рамках обычаев школы Обаку. Тем не менее к XVIII веку сложились все условия для того, чтобы чаепитие сэнтя оформилось в церемонию (сэнтядо). Для полноценного введения сэнтя в высокую культуру страны необходимо было составить корпус письменных свидетельств, подтверждающих авторитетность нового ритуала и его связь с традиционными духовными ценностями. Первые письменные источники, посвященные сэнтя в Японии, связаны с именем мастера Байсао (1675-1763).

Мастер родился в провинции Хидзэн (остров Кюсю) и известен в основном под именем Байсао (“Старый торговец чаем”), взятым им во время странствий. В отрочестве он принял монашество в храме Рюсиндзи, принадлежавшем школе Обаку и оставался монахом почти до самой смерти, хотя и не придерживался монашеского образа жизни.

Байсао много путешествовал, а в 1735 году начал торговать чаем сэнтя с переносного лотка, нося всю утварь для заваривания чая в плетёной корзине за спиной. Над своим переносным прилавком Байсао поместил флаг, на котором было написано: Сэйфу (сокращенно от сэйфурю – “истинная элегантность, утонченность”), что выражало этические и эстетические качества его чая. Байсао говорил своим ученикам, что, хотя роль торговца опускала его на низшее положение в обществе, он осознавал свое занятие как почетное, дарующее ему привилегию жить в странствиях и созерцательности, подобно китайскому мудрецу.

В 1748 году были опубликованы несколько его сочинений о чае в книге “Собрание чайных документов со Сливовой горы” (“Байсансю тяфу ряку”). В этих сочинениях совершенно явственно звучало утверждение, что сэнтя превосходит тя-но ю. Байсао объяснял престиж сэнтя авторитетом китайских культурных традиций, таким образом связывая предпочтения в чае с политическими и идеологическими вопросами современности.

Важная роль сэнтя в интеллектуальных кругах Японии XVII-XVIII веков обусловила начало коллекционирования утвари для листового чая, в первую очередь – чайников, как наиболее оригинальных предметов нового чайного обихода. Первые такие коллекции появились в конце XVII века, что было связано со стремлением японских учеников почтить память своих учителей – зачинателей новой чайной церемонии. Так, были сохранены предметы, принадлежавшие Ингэну, — лаковый поднос, керамическая жаровня и несколько больших китайских чайников из исинской глины, в одном из которых остались следы последней заварки Ингэна.
Желание учеников мастера сохранить вещи, которыми пользовался Байсао, было, очевидно, связано не только с уважением к памяти учителя, но и с имевшей место в эзотерическом буддизме ( в том числе и буддизме чань) практикой “передачи учения” через предметы, принадлежавшие наставникам, их портреты и другие реликвии. Сэнтядо, практиковавшаяся в кругу Байсао, воспринималась как часть этической традиции Обаку.
Вероятно, и сам Байсао придерживался эзотерических взглядов на передачу традиции: часть наиболее дорогих предметов была им раздарена близким друзьям и последователям.
Во второй половине XVIII века начали появляться также и популярные книги о сэнтя, рассчитанные на широкий круг любителей нового обычая. Первой из них была “Подробные записки о сэнтя” (“Сэнтя рякусэцу”) Накадзимы Ракусуи, изданная в 1798 году без иллюстраций.

Ракусуи приводит полный перечень утвари, необходимой для заваривания сэнтя. Он перечисляет семь различных видов чайников с боковыми ручками, известных как кюсу ( в тексте они называются более архаичным термином кибисё). 
Рюкатэй Рансуй в “Кратком руководстве по сэнтя” (“Сэнтя хаяси нан”, 1802) упоминает ещё одного киотского керамиста, Такахаси Дохати I (1740 – 1804), создавшего фарфоровые изделия в китайских стилях для Кимуры Канкэдо и его круга.

К концу XVIII – началу XIX века ритуал, связанный с питьём сэнтя, распространился практически во всех слоях японского общества и стандартизация набора предметов практически завершилась. Утварь, описываемая в текстах, в основном представляла собой китайские изделия, японские копии с них (или вещи, созданные в китаизирующем стиле) и предметы, позаимствованные из практики тя-но ю.
Комментаторы текстов китайских трактатов о чае и сочинений Байсао в то время обычно опускали философские аспекты традиции и полностью игнорировали идущую от школы Обаку буддийскую её составляющую, сконцентрировав внимание на самой процедуре заваривания чая и на утвари. Основу “Руководства” Рюкатэя составляют рассуждения о достоинствах разной керамики и копии иллюстраций из предыдущих изданий.
Подобные инструкции для широкого круга любителей чая, хотя и преследовали цель распространения культурного обычая, противопоставляемого формализованной тя-но ю, в действительности сближали эти два вида чайной практики. Школы сэнтя, первоначально подвергавшие критике многие аспекты тя-но ю, шли по аналогичному пути стандартизации предметов чайного обихода, формализации и канонизации ритуала и создания профессиональных школ, обучающей практике сэнтя.
Коллекции чайной утвари для листового чая можно условно разделить на две группы: “коллекции интеллектуалов” и “коллекции любителей”.
Первые включали в себя реликвии, принадлежавшие ранним наставникам сэнтя в Японии, и копии с них, а также авторские произведения крупных художников-керамистов. Этот вид собирательства был в основном связан с китайской интеллектуальной традицией и восхищением китайской эстетикой: как правило, небольшие, но тщательно подобранные коллекции создавали поэты, художники, учёные и буддийские монахи. Коллекционирование сопровождалось каталогизацией, построением иерархии стилей керамики и отдельных предметов. “Коллекции любителей” составлялись из предметов повседневного обихода.
В Музее Эдо-Токио (Токио, Япония) хранятся несколько листов гравюр “Новое издание утвари для домашнего времяпрепровождения” (“Симпан тэсусаби каттэ догу”) и “Новое издание всей чайной утвари для гостиной” (“Симпан дзасики каттэ догу дзукуси”), изданных в 1847-1852 годах и являющихся своеобразными каталогами предметов ежедневного обихода. Среди большого количества мебели и различной кухонной утвари на этих листах изображены разнообразные чайники для сэнтя, котелки для воды, жаровни и целые этажерки с наборами чайных чашек и других предметов для чаепития. Эти гравюры красноречиво свидетельствуют о том, что в середине XIX века чай сэнтя был частью ежедневной жизни горожан.
Реставрация Мэйдзи в 1868 году привела к переоценке ценностей и изменению предпочтений во всех сферах жизни: этическом учении, искусстве, литературе, повседневных и ритуальных обычаях и т.д. После краткого, но драматического периода отвержения всего “старого” и “отжившего” к 80-м годам XIX века правительство поставило перед интеллектуалами важную задачу – выработать культурную политику, которая могла бы совместить модернизацию Японии с её национальной самобытностью и сформировать новую японскую идентичность.
Поклонники сэнтя старались упрочить статус листового чая. Их методы во многом были схожи с методами адептов маття. С 70-х годов XIX века сэнтядо стали включать в образовательные программы для женщин.

Мастера сэнтя, подчиняясь общему настроению в обществе, стремились представить традицию в связи именно с японскими историческими и культурными ценностями.
В 1916 году была проведена мемориальная выставка, посвященная деятельности Кэкадо.
Инициатива укрепления позиций сэнтя шла уже не от интеллектуалов бундзин, а от профессиональных школ сэнтя, таких как Кагэцуан в Осаке и Огава в Киото.
Таким образом, два типа чайной церемонии, первоначально противопоставлявшиеся друг другу, оказались близки в методах сохранения и популяризации своих традиций в новых исторических условиях.
Распространение и бытового, и церемониального чая сэнтя продолжалось на всем протяжении эпохи Мэйдзи. Издавались и переиздавались сочинения мастеров сэнтя, устраивались выставки китайской и японской чайной керамики и большие чайные собрания под руководством признанных глав новых чайных школ. Выходили в свет популярные пособия о чае и гравюры с изображением необходимой в хозяйстве утвари, включавшей предметы для заваривания чая.

Наиболее своеобразную форму являет кюсу, чайник с боковой ручкой. Классическими можно назвать прямые полые ручки с открытым раструбом. Эти ручки, расширяющиеся к внешнему концу, выглядят массивными, но не нарушают сбалансированности формы и удобны руке.
Чайники без ручки, хохин, использовались только для чая гёкуро. Прообразом некоторых хохин, вероятно, послужили широкие открытые сосуды со сливом (иногда напоминающие по форме европейские соусники) – юсамаси (юдзамаси), с ручкой или без неё. Для заваривания некоторых сортов чая с особенно изысканным вкусом не используется кипяток: слишком горячая вода активизирует дубильные вещества в чайном листе, придавая напитку горечь и убивая тонкий аромат. Воду остужают до 60-80 градусов ( в зависимости от сорта чая) в сосудах юсамаси. 
Миниатюризация всех вышеперечисленных форм в Японии происходит на протяжении XVIII – первой половины XIX века. Её причины не обсуждаются в литературе о японской керамике, но их можно реконструировать по истории бытования листового чая в Японии.

Во-первых, в среде духовенства и интеллектуалов чай оставался ритуальным напитком, связанным с традицией китайской даосской медицины. Привычка воспринимать чай как “эликсир бессмертия” диктовала умеренное его употребление. Во-вторых, чай был дорогим товаром, а некоторые сорта, такие как гёкуро ( в дословном переводе – “нефритовая роса”), были действительно драгоценными. Это также обуславливало умеренность в питии чая. Третьей причиной, во многом связанной с указанными выше, было то, что миниатюрные чайники рассчитаны на индивидуальное пользование или на двоих сотрапезников: именно такие одинокие или дружеские чаепития вполне соответствовали идеалу жизни мудреца-отшельника, поэта или художника бундзин.
Декор керамики для сэнтя в целом мало отличается от декора других видов керамики, но в композициях предпочтение явно отдается китайским сюжетам – изображениям китайских “бессмертных” и отшельников, даосских символов долголетия (таких как журавль и черепаха); в каллиграфии встречаются классические китайские стихи (к примеру, Ли Бо – великого поэта VIII века). Однако своеобразные композиционные решения росписей чайников во многом определяются функцией и формой предметов. В соответствии с ритуалами приготовления и угощения все предметы, которыми пользуется тядзин (мастер чая), имеют лицевую сторону и оборотную.
Лицевая сторона – наиболее насыщенная декором – обращена, как правило, к собравшимся на чаепитие гостям. Формы чаш тяван, использующихся в церемонии тя-но ю, симметричны и целостны; их лицевая сторона определяется в основном наличием декора или его мотивами. Чайники для сэнтя, благодаря наличию функциональных элементов (носика и ручки), имеют заранее заданную формой лицевую сторону – ею оказывается та, что обращена от мастера к гостям в тот момент, когда он разливает чай в чашки, стоящие перед ним. Лицевая сторона кюсу занимает большую часть тулова чайника. Ручка кюсу, как правило, располагается под острым углом (около 70 градусов) к носику, и пространство между нею и носиком составляет приблизительно 20 % поверхности тулова; оставшаяся часть тулова обращена к гостям и дает художнику богатые возможности для декора. В таком широком поле горизонтального формата прекрасно размещаются пейзажные росписи, многофигурные сюжеты и сложные композиции с цветами, птицами, насекомыми и другими декоративными мотивами.
Оборотная сторона оформляется скромнее; на многих кюсу узкое поле между ручкой и носиком вообще не украшается, часто на оборотной стороне ближе к ручке оттискиваются или наносятся надглазурной краской марки.
Источник : vk.com/teahouse_nsk